Информация о проекте Путеводитель по археологическому парку Ангкор Общение на форуме
На главную страницу Вернуться к оглавлению раздела ''Байон''




Байон

Годы строительства:

конец XII – начало XII века

Религия:

буддизм

Король:

Джаяварман VII (посмертное имя Махапарамасангатапада)

Стиль:

Байон

Расчистка:

Коммай в период с 1911 по 1913 гг., Труве – частичное восстановление главной башни в 1933 г.

Анастилоз:

главной башни и башен с ликами Авалокитешвары под руководством Глеза в период с 1939 по 1946 гг.

Продолжительность визита:

не менее полутора часов

Время визита:

в течение дня

Если времени для посещения Ангкора критически мало, то теми двумя храмами, которые следует увидеть, во что бы то ни стало, должны быть Ангкор Ват и Байон.

Бесспорный шедевр всемирного значения, Ангкор Ват с первого взгляда поражает своей безукоризненной пластикой, математически выверенными пропорциями и перспективами, элегантной классической красотой, гармонией форм и силуэтов. Этот храм - воплощение безупречности, совершенства и идеала. Как ослепительная, блистательная красавица, он не может не вызвать чувство благоговейного восторга и восхищения. Но упоение его красотой рассчитано, взвешено, размерено и, потому, предсказуемо и неотвратимо. Осмысливая свои ощущения от встречи с Ангкор Ватом, довольно скоро приходишь к убеждению, что чувства и мысли легко и естественно следовали именно тем путём, который был для них определён гениальными зодчими. И такое непреодолимое наваждение рационализма вновь и вновь возникает всякий раз, когда попадаешь туда.

Но если Ангкор Ват – холодное совершенство, то Байон – живая душа. Это храм предстаёт огромной бесформенной глыбой серого песчаника. В плотном нагромождении его башен почти невозможно разглядеть какую-то последовательность и смысл, тяжело воспринять его как творение человека. Несложно поверить, что он вполне мог бы оказаться созданием сил природы или капризом богов. Нет ничего удивительного в том, что многие творческие личности воспринимали его сквозь призму романтических эмоций. Сомерсэт Моэм (1874 – 1965), передавая свои впечатления, просто захлёбывается переполняющими чувствами: «это самое фантастическое здание в мире… я ничего не видел более чудесного!» Но поражает реакция людей, которые по роду деятельности, характеру своих занятий обязаны сохранять хладнокровие и беспристрастный взгляд. Бакалавр математики, гуманитарных наук, философии и литературы, ответственный учёный, утвердивший свой авторитет в археологии и реставрации памятников архитектуры, Анри Маршаль, привыкший мыслить конкретными понятиями и давать чёткие определения, так передаёт своё восприятие:

«Неопределенная масса, подобная скале, обработанной людьми; впечатление странное и, тем не менее, величественное. Таков Байон, хаотичный, ни на что не похожий, удивительный памятник. Он потрясает настолько, что человек, пораженный невиданным зрелищем, забывает о недостатках архитектуры. Когда бы ни любоваться им, днем или ночью, в сиянии полной луны, невозможно отделаться от мысли, что перед тобою творение, принадлежащее другому миру, созданное существами, абсолютно нам чуждыми, с отличным от нашего мировоззрением. Так и кажется, что ты перенесся в те легендарные времена, когда бог Индра приказал возвести для своего сына, женившегося на дочери короля нагов, дворец, подобный тому, в котором он жил в небесной обители».

В своём несовершенстве Байон является полной антитезой Ангкор Вату. Но он излучает такое притягательное обаяние, перед которым меркнут любые его изъяны. Пожалуй, это любовь с первого взгляда, возникающая вопреки, а не благодаря. Его мистическому очарованию не поддался, быть может, один Поль Клодель (1868 – 1955), сравнивший башни храма c «подобием уродливых кегель или оплетенных бутылей». Резкие суждения этого литератора известны и, к счастью, только подчеркивают правило.

Сказочные чары Байона сильны даже сегодня, когда ежедневно его посещают более пяти тысяч туристов. Даже сложно себе представить, насколько притягательным он являлся в те времена, когда путешествие сюда было связано с реально подстерегавшими опасностями и лишь отдельные удачливые смельчаки имели возможность его созерцать. Восхищение и лиризм Муо, воспевшего плоды труда «Микеланджело Востока, человека, создавшего подобное творение», подхлестнули волну интереса, и вот уже Пьер Лоти (1850 – 1923) повествует о своем незабываемом приключении:

«В хаосе колючего кустарника и свисающих лиан продираешься к храму, расчищая себе путь палкой. Лес тесно подступает к нему со всех сторон, душит, разрушает; громадные смоковницы выросли на развалинах и, завершив их разрушение, пустили корни всюду, вплоть до вершин башен, которые служат им основанием. Вот двери: они еле видны за бахромой свисающих сверху корней, подобных выцветшим прядям волос... Я поднимаю голову к башням, которые возвышаются надо мной, утопая в зелени, и невольно вздрагиваю: некто глядит на меня сверху, губы раздвинуты в улыбке... Вот еще одна такая улыбка на другой стене, вот третья, пятая, десятая... Эти улыбающиеся лики отовсюду следят за мной».

Загадочная и манящая романтика древних руин, навеянная «Книгой джунглей» Редьярда Киплинга (1865 – 1936), померкла. И вслед за археологами, начавшим расчистку Байона в 1911 году, остаётся только скорбеть об утрате «естественного состояния». Но если бы эта расчистка не была произведена тогда,  что бы было с храмом сегодня? Корни деревьев и лианы давно разметали бы камни, а рухнувшие многотонные стволы, превратив хрупкий песчаник в кучи песка, закончили дело. Жан Коммай свидетельствует о катастрофической ситуации:

«Каждый месяц, возможно, каждый день, какие-то камни падали. Полная гибель храма была только вопросом времени, и без дальнейшего промедления необходимо было решить, как остановить её».

Только титанический многолетний труд сохранил Байон для потомков. Но освободившись из плена дикой тропической растительности, он поставил перед исследователями ещё больше вопросов. И первое, что поражает всякого посетителя, это зажатость храма. Он очень мал, особенно в сравнении с необъятными перспективами Ангкор Вата. По точному замечанию Анри Парментье, Байон производит:

«... странное впечатление тесноты и скученности; башни нагромождены одна рядом с другой, здания теснятся, почти не оставляя свободного пространства, дворы представляют собой настоящие колодцы без воздуха и света».

Его внешняя галерея имеет размеры приблизительно 140 на 160 метров. Она заключает в себе вторую, внутреннюю, размером около 57 на 80 метров, которая непосредственно окружает знаменитые башни верхней террасы. Главный массив почти полностью занимает всё пространство второй галереи. Этот факт привёл исследователей к мысли, что верхняя терраса не входила в первоначальный проект храма и была построена позже. Его исходный вариант представлял собой одноуровневое строение, аналогичное планировке храмов Та Прохм и Бантей Кдей.

Предпринятые в 1933 году под руководством Жоржа Труве раскопки, предварившие восстановление центральной башни, подтвердили эту догадку. На глубине нескольких метров ниже уровня главного святилища были обнаружены следы более древнего храма. Как оказалось, центральная башня изначально являлась крестообразной в плане, но затем её надстроили и придали округлую форму. По-видимому, различные этапы строительства и перестройки Байона очень быстро, почти одновременно, сменяли друг друга.

На момент основания храма, главным религиозным образом была статуя медитирующего Будды, высотой 3,6 метра, которого своим капюшоном укрывает король змей Мукалинда. Её можно трактовать как соответствующее новой религии изображение «Будды-короля», сменившее лингу в храмах индуизма. Отдельные части скульптуры обнаружили в раскопе. Вероятнее всего, статуя была разбита в период правления короля Шриндраджаявармана, предпринявшего в начале XIV века последнюю попытку реставрации шиваизма. Статуя была отреставрирована и в 1935 году была установлена в специально построенном лёгком павильоне в Ангкоре. Стоит заметить, что огромная позолоченная статуя Будды, стоящая в непосредственной близости от Байона в храме Ват Прэах Нгок, относится к позднейшему периоду и не имеет к вышеописанной скульптуре никакого отношения.

Необъяснимые вещи имеют свойство вызывать чувство смутного беспокойства. Байон, с его архитектурным сумбуром, не является исключением из закона сакральных феноменов. Но чем ближе к верхней террасе, тем менее и менее значительным начинает это казаться в сравнении с умиротворяющим спокойствием мудрых улыбок каменных изваяний, почти тысячу лет, неусыпно хранящих землю и народ Камбоджи. Всё более и более отдаляются мысли от не имеющих никакого смысла попыток дать объяснение этому воображаемому хаосу. Блуждая между ликами, невероятно отрешёнными и далёкими от царящей вокруг пустой суматохи, замечаешь, что внимание невольно сосредотачивается на их образах. И неожиданно хаос приобретает упорядочение, а обилие башен начинает восприниматься как загадочные знаки, слагающиеся в таинственное послание. Это уже не произведение архитектуры, не храм, даже не материальный объект, а некий мистический символ.

Байон изначально был задуман не как храм, а как материализация религиозных убеждений великого мистика, короля Джаявармана VII. Лики башен храма выражают вездесущность бодхисатвы Локешвары, воплощающего собой символ священной государственности. По мнению Кёдеса они имели портретное сходство с королём, отождествившим себя с богом, а Поль Мю считал, что каждая из башен храма соответствовала одной из провинций тогдашних Камбоджи. Если оба они были правы, то преумножение на башнях Байона ликов Джаявармана VII было также одним из способов распространить лучезарную силу девараджи, способную заполнить каждый уголок империи. Как свидетельствуют короткие эпиграфические надписи на каменных косяках их входов, одновременно башни являлись святилищами, в которых располагались значительное число божеств, как индуистских, так и буддистских.

Никто не может со всей определённостью сказать, сколько же в действительности башен было в Байоне. Разные источники, противореча друг другу, называют числа от 42 до 54. Но на сегодняшний день их насчитывается 37, и это единственное, что можно утверждать со всей уверенность. Каждая башня имеет от двух до четырёх скульптурных граней, поэтому ликов насчитывается около двухсот. Многие из них сохранились только частично, и установить их истинное количество уже не представляется возможным.

Предыдущая страница Следующая страница
Уведомление об авторском праве